Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне:
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с
дороги;
Пойдемте вместе
отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь и радость,
Не только грусть… душа моя,
Уж никуда не годна я…
Под старость жизнь такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
— Правда, с такой
дороги и очень нужно
отдохнуть. Вот здесь и расположитесь, батюшка, на этом диване. Эй, Фетинья, принеси перину, подушки и простыню. Какое-то время послал Бог: гром такой — у меня всю ночь горела свеча перед образом. Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок
в грязи! где так изволил засалиться?
Мы тронулись
в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой
дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось,
дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала
в облаке, которое еще с вечера
отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала
в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Обеспокоен дурною
дорогою, я, встав из кибитки, вошел
в почтовую избу,
в намерении
отдохнуть.
— Нет, я и так
в Москве танцовала больше на вашем одном бале, чем всю зиму
в Петербурге, — сказала Анна, оглядываясь на подле нее стоявшего Вронского. — Надо
отдохнуть перед
дорогой.
Мы отлично уснули и
отдохнули. Можно бы ехать и ночью, но не было готового хлеба, надо ждать до утра, иначе нам,
в числе семи человек, трудно будет продовольствоваться по станциям на берегах Маи. Теперь предстоит ехать шестьсот верст рекой, а потом опять сто восемьдесят верст верхом по болотам. Есть и почтовые тарантасы, но все предпочитают ехать верхом по этой
дороге, а потом до Якутска на колесах, всего тысячу верст. Всего!
Сорок верст ехали и
отдыхали всего полтора часа на половине
дороги,
в лесу.
Ведь все эти люда — и Масленников, и смотритель, и конвойный, — все они, если бы не были губернаторами, смотрителями, офицерами, двадцать раз подумали бы о том, можно ли отправлять людей
в такую жару и такой кучей, двадцать раз
дорогой остановились бы и, увидав, что человек слабеет, задыхается, вывели бы его из толпы, свели бы его
в тень, дали бы воды, дали бы
отдохнуть и, когда случилось несчастье, выказали бы сострадание.
За этот день мы так устали, как не уставали за все время путешествия. Люди растянулись и шли вразброд. До железной
дороги оставалось 2 км, но это небольшое расстояние далось нам хуже 20
в начале путешествия. Собрав последние остатки сил, мы потащились к станции, но, не дойдя до нее каких-нибудь 200–300 шагов, сели
отдыхать на шпалы. Проходившие мимо рабочие удивились тому, что мы
отдыхаем так близко от станции. Один мастеровой даже пошутил.
Вскоре после полудня мы прибыли
в казачий поселок Георгиевский, немного здесь
отдохнули и отправились на станцию Уссурийской железной
дороги.
Отдохнул, лепешку съел. Нашел камень, принялся опять колодку сбивать. Все руки избил, а не сбил. Поднялся, пошел по
дороге. Прошел с версту, выбился из сил, — ноги ломит. Ступит шагов десять и остановится. «Нечего делать, — думает, — буду тащиться, пока сила есть. А если сесть, так и не встану. До крепости мне не дойти, а как рассветет, — лягу
в лесу, переднюю, а ночью опять пойду».
Для этой гигантской работы застоявшейся провинциальной мысли и не знавшей удержу фантазии достаточно было всего нескольких дней, пока Привалов
отдыхал от
дороги в «Золотом якоре».
Напившись чаю и
отдохнув с
дороги, Привалов и Веревкин разбрелись
в разные стороны.
— Перестать? Рассчитывать? Одному? Но с какой же стати, когда для меня это составляет капитальнейшее предприятие, от которого так много зависит
в судьбе всего моего семейства? Но, молодой друг мой, вы плохо знаете Иволгина. Кто говорит «Иволгин», тот говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, вот как говорили еще
в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только по
дороге на минутку зайти
в один дом, где
отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний…
— С
дороги притомился, должно быть, — тихонько меж собой переговаривают. —
Отдохнет, затрубит
в трубу живогласную.
— Плачет, убивается, — отвечала Дарья Сергевна. — Да как и не убиваться, Герасим Силыч, девушка молоденькая, никаких делов не знает, а тут еще по приезде-то всего каких-нибудь полчаса родителя
в живых видела. Пошли
отдохнуть с
дороги, а тут и приключилась беда. Без памяти теперь лежит, сердечная, сиротка наша бедная, горемычная.
— Раненько, сударь, поднялись — ни свет ни заря! Каково после
дороги спали-почивали?
Отдохнули ли? — спрашивал он, входя
в светелку.
Егор Сергеич
в самом деле истомлен был дурною
дорогой, две ночи не спал, и теперь очень хотелось ему поскорей
отдохнуть. Он сказал про это Николаю Александрычу, тот повел его
в приготовленную комнату и сам помог раздеться приезжему гостю.
По
дороге в Малиновец мы обыкновенно заезжали к Боровковым, у которых проводили целые сутки, от Боровковых к Корочкиным и т. д., так что домой возвращались нередко через неделю. Затем,
отдохнувши несколько дней, объезжали другую сторону околотка, гостили у Пустотеловых и забирались
в Словущенское, где, начиная с предводителя Струнникова, не пропускали никого и из мелкопоместных.
Мне и до сих пор памятна эта
дорога с вереницами пешеходов, из которых одни шли с котомками за плечьми и палками
в руках, другие
в стороне
отдыхали или закусывали.
— Лесные
дороги, Василий Борисыч. Какие есть, не взыщи, — молвила Манефа. — А
отдохнуть в самом деле тебе не мешает… Подь-ка, любезный, спокойся!
К Пасхе Манефа воротилась
в Комаров с
дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным показалось. И немудрено: все ей угождали, все старались предупредить малейшее ее желанье. Не привыкшая к свободной жизни, она
отдыхала душой. Летом купила
в соседнем городке на своз деревянный дом, поставила его на обительском месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы
в Комаров все свое имущество.
Крестясь и поминаючи покойницу, низкими поклонами поблагодарив хозяев, тихо народ разошелся. Чапуринские стряпухи убрали посуду, работники столы и скамьи на двор унесли; улица опустела… По сеням, по клетям да по сенницам улеглись мужики и бабы деревни Осиповки поспать-отдохнуть после сытного обеда. Девки с ребятишками —
в лес по грибы да по ягоды. Пришлые поминальщики, направляясь к своим деревням, разбрелись по разным
дорогам.
Прасковья Ивановна, не дав нам опомниться и
отдохнуть после
дороги, сейчас повела
в свой сад.
Она была
в положении незнакомого с местностью путника, сбившегося с
дороги и идущего по какой-то, не зная, приведет ли эта
дорога к желанному жилью, где он может
отдохнуть от далекого пути, но идущего только потому, что видит впереди себя другого путника, бодро и весело шагающего по этой
дороге.
Ей казалось, что рука этого человека настолько твердая, непоколебимая опора, что она, княжна, может теперь спокойно и безмятежно смотреть
в будущее,
отдохнуть от пережитых треволнений, что он один доведет ее до цели, выведет ее на широкую желанную
дорогу.
Проэкзаменовавши меня таким родом и оставшись испытанием доволен, Осип Иваныч предлагал мне
отдохнуть с
дороги и уводил
в баньку, где расстилалось душистое одворичное сено и куда ни одна муха, ни один клоп не смели проникнуть.
— Нельзя ей сейчас сюда! — возразила Катишь урезонивающим тоном. — Во-первых, она сама с
дороги переодевается и
отдыхает; а потом, вы и себя-то приведите хоть сколько-нибудь
в порядок, — смотрите, какой у вас хаос! — продолжала Катишь и начала прибирать на столе, складывать
в одно место раскиданное платье; наконец, взяла гребенку и подала ее Вихрову, непременно требуя, чтобы он причесался.
За день лошадь совсем
отдохнула, и сани бойко полетели обратно, к могилке о. Спиридона, а от нее свернули на
дорогу к Талому. Небо обложили низкие зимние облака, и опять начал падать мягкий снежок… Это было на руку беглецам. Скоро показался и Талый, то есть свежие пеньки, кучи куренных дров-долготья, и где-то
в чаще мелькнул огонек. Старец Кирилл молча добыл откуда-то мужицкую ушастую шапку и велел Аграфене надеть ее.
Это тот самый час, когда кончаются почти всякие дела, должности и обязательства, и все спешат по домам пообедать, прилечь
отдохнуть, и тут же,
в дороге, изобретают и другие веселые темы, касающиеся вечера, ночи и всего остающегося свободного времени.
И он, не успевши
отдохнуть с
дороги, обходит двор, осматривает, все ли везде
в порядке, задан ли скоту корм, жиреет ли поросенок, которого откармливают на продажу, не стерлась ли ось
в телеге, на месте ли чеки, не подгнили ли слеги на крыше двора, можно ли надеяться, что вон этот столб, один из тех, которые поддерживают двор, некоторое время еще простоит.
— Все-таки ей надо отвезти капитал…
Отдохнешь, да и снова
в дорогу… Надо окончательно замазать ей рот, а то неровен час… Сын ее на хорошей
дороге… Пообещай ей ему мое покровительство, это тоже поможет привлечь ее окончательно на нашу сторону.
— Вы лучше
отдохните после
дороги и не обременяйте себя чтением; ступайте
в свою палатку, я прикажу вам принести туда обедать…
Такие, или почти такие вопросы не давали покоя несчастному Степану ни тогда, как он как вихрь несся по столбовым
дорогам, ни тогда, когда он, утомленный бешеной ездой,
отдыхал в отведенной ему лучшей станционной комнате.
Узнав это, она намеревалась завтра же разыскать их, а пока вернулась
в свои нумера на Гончарной улице и, чувствуя сильное утомление с
дороги, легла
отдохнуть; но какие-то мужчины
в соседней комнате решительно не давали ей покою; там, очевидно, шло пьянство, картеж и поминутные споры.
— Да-с. Сторож Николай сидел у ворот и сказал мне, что господ дома нет и что они на охоте. Я изнемогал от усталости, но желание видеть жену было сильнее боли. Пришлось, ни минуты не
отдыхая, идти пешком к месту, где охотились. По
дороге я не пошел, а отправился лесочками… Мне каждое дерево знакомо, и заблудиться
в графских лесах мне так же трудно, как
в своей квартире.
— А вам надо
отдохнуть от
дороги — и от игры
в дурачки с моим мужем. Скажите: вы Ипполиту Сидорычу, моему мужу, большой приятель?
Отдохнув немного, моряки поехали далее. После спуска
дорога снова поднималась кверху. Тропа становилась шире и лучше. Лошади пошли скорее. Опять, как и
в начале подъема, то и дело показывались из-за зелени маленькие виллы и дачи. Вот и знаменитая вилла какого-то англичанина-банкира, выстроенная на самом хребте одной из гор. Наконец, на верхушке одного из отрогов показался и монастырь — высшее место
в горах, до которого можно добраться на лошадях. Выше можно подниматься только пешком.
Подъем все продолжался… Только раз я почувствовал повод. Это на миг лошадь поскользнулась. Перед нами пещера
в скале. Сверху рядом мелких каскадиков струятся ключи. Ага остановился, сказав, что надо
отдохнуть —
дорога будет трудная. Через минуту мы и лошади наслаждались великолепной холодной водой, может быть, бегущей из ледников Каштан-тау.
Жена с остальными детьми (двумя)
отдыхает в Марьинском очарованном замке; она больная женщина, утомилась
дорогой…
В Красноярске первый привал: Бобрищев-Пушкин, Митьков и Спиридов радушно приняли меня — у них
отдохнул телесно после ужасно дурной
дороги, а душевно нашел отраду
в старом дружеском кругу.
Таким образом, поход этот занял почти все лето, тем более что иногда императрица по нескольку дней
отдыхала в Москве и селах по
дороге.
Дьякон и учитель похожи были на двух друзей, которые только что пробежались
в горелки и
отдыхают.
В лице дьякона не было ни малейшей злобы: ему скорей было весело. Тяжко дыша и поводя вокруг глазами, он заметил посреди
дороги два торчащие из пыли человеческие ребра и обратясь к Препотенскому, сказал ему...
Они расстались большими друзьями. Петр Васильич выскочил провожать
дорогого гостя на улицу и долго стоял за воротами, — стоял и крестился, охваченный радостным чувством. Что же,
в самом-то деле, достаточно всякого горя та же Фотьянка напринималась: пора и
отдохнуть. Одна казенная работа чего стоит, а тут компания насела и всем дух заперла. Подшибся народ вконец…
После кофе Степан Михайлыч встал и, сказав: «Теперь надо хорошенько уснуть, да и молодым с
дороги тоже бы
отдохнуть не мешало», пошел
в свою горницу, куда проводили его сын и невестка.
Скоро скрылась Варшава и Прага
в мглистой дали. Потянулась белая однообразная
дорога. Санный путь еще не совсем установился. Кочки и выбоины попадались на каждом шагу и награждали Суворова беспрерывными толчками. Не привыкший к продолжительной езде
в крытом экипаже, он то и дело вскрикивал, но все же решил продолжать путь безостановочно,
отдыхая только по ночам.
— Я бы принял его сейчас же, — сказал государь, — но во-первых, поздно, а во-вторых, пусть
отдохнет с
дороги. Завтра
в девять часов здесь.
Тенеромо вспоминает, как раннею весною он работал с Толстым
в его саду. Они присели
отдохнуть на межу у
дороги.
Юрий, который от сильного волнения души, произведенного внезапною переменою его положения, не смыкал глаз во всю прошедшую ночь, теперь
отдохнул несколько часов сряду; и когда они, отправясь опять
в путь, отъехали еще верст двадцать пять, то солнце начало уже садиться.
В одном месте, где
дорога, проложенная сквозь мелкий кустарник, шла по самому краю глубокого оврага, поросшего частым лесом, им послышался отдаленный шум, вслед за которым раздался громкий выстрел. Юрий приостановил своего коня.
— Полегче, молодец, полегче! За всех не ручайся. Ты еще молоденек, не тебе учить стариков; мы знаем лучше вашего, что пригоднее для земли русской. Сегодня ты
отдохнешь, Юрий Дмитрич, а завтра чем свет отправишься
в дорогу: я дам тебе грамоту к приятелю моему, боярину Истоме-Туренину. Он живет
в Нижнем, и я прошу тебя во всем советоваться с этим испытанным
в делах и прозорливым мужем. Пускай на первый случай нижегородцы присягнут хотя Владиславу; а там… что бог даст! От сына до отца недалеко…